Два голубых банта или пять шагов в детство

О чём может думать маленькая трёхлетняя девочка, глядя на своё отражение в огромном немецком зеркале? Сейчас наверное о чём угодно, а вот тогда, в начале 60-х XX-го века, мысли были возвышенные и патриотичные, как и всё вокруг. И кто бы мог подумать, что разглядывая себя в зеркале, девочка не любуется своим отражением, а чётко оценивает свои действия:
«И что же это получается? Когда я вырасту большой и стану великим человеком, как Ленин, и мою биографию будут писать, все узнают как я плохо вела себя в детстве?»
Эта мысль приводила в ужас белокурую головку маленькой девочки, и разом остужала её пыл дня на три. И всё это время девочка вела себя так неправдоподобно смирно, что бабушка начинала опасаться за её здоровье. Она то и дело щупала лоб малышки, стараясь не упустить момент, когда температура вырвется из-под контроля. А девочка тем временем приносила табуреточку, и ставила её под ноги своей бабушке, когда та усаживалась смотреть телевизор. А телевизор у них был один из первых в доме, и часто на просмотр телепрограмм приходили соседи. Девочка расставляла стулья, создавая импровизированный амфитеатр, а пока никого не было выступала сама, исполняя песни на «иностранном языке», который был понятен только ей самой.

Именно так я начала свой новый рассказ, но быстро поняла, что описывать саму себя со стороны таким вот образом я не смогу. Как можно передать те мысли, которые тогда крутились у меня в голове? Они же не всегда обретали в моих действиях чёткие формы? Тогда зачем вообще писать автобиографический рассказ? А вот надо! Надо, чтобы дети не ругали своих детей за шалости, унаследованные ими от предков, и знали чего ожидать от своих наследников в ближайшем будущем. Да и то, что рассказывала мне моя бабушка, кто же потом расскажет моим правнукам? А учитывая, что о моём появление на этом свете сразу же узнала вся Рига, точнее все читатели местной вечерней газеты «Rīgas Balls», что скромничать? Та статья была настолько личная и жестокая, что хранится у меня лишь как доказательство моего происхождения. Обнажив перед чужими людьми драму молодых людей, «неравнодушная общественность» заколотила такой основательный кол в отношения моих родителей, что лишь через 18 лет мне удалось познакомиться со своим отцом. А ведь «Всё могло быть иначе», как утверждалось в статье, если бы молодым просто не помешали разобраться в собственных чувствах! Хотя я даже не представляю себе другого сценария моего детства.

Побег

Глядя на своих малышей, взрослые редко задумываются, с какого возраста они начинают себя помнить. Я себя помню с 2-х лет и 3-х месяцев. Почему этот возраст так чётко впечатался в мою память? Да потому что меня чуть не потеряли в это время, а ведь я просто совершила своё первое самостоятельное путешествие из дома в городской парк. И если сейчас проложить прямую дорогу от нашего дома, который еще стоит в центре Риги на ул. Тербатес 49/51, до Кировского парка, это составит около одного километра. Расстояние небольшое, но стоит учитывать пересечения больших улиц.

С раннего детства я знала все парки Риги. Они были настолько прекрасны, тенисты и запутаны, что можно было по ним гулять непрерывно, понимая, как же тебе повезло в этой жизни! Но самым любимым и самым близким к дому был Кировский. И вот, мы собрались с бабушкой на утреннюю прогулку. Бабушка уже заперла дверь, как вдруг вспомнила, что не проверила газ и вернулась. Именно в этот момент я тоже вспомнила, что забыла сказать что-то очень важное своей тётушке, которая уже ушла в школу. Красивая, но болезненная, сказался возраст родителей и только закончившаяся война, Лена была старше меня всего на 7 лет и ходила в самую лучшую школу Риги, 40-ю английскую. Я в дальнейшем тоже туда поступала, но провалила вступительный экзамен. На испытании надо было назвать все карточки, которые мне приоткрывали, а я назвала только самые красивые из них - стрекозу и бабочку. Не судьба. Забавно, что в дальнейшем моя любимая 23-я средняя школа, которая после развала Советского Союза переименованная по-старому в «Гимназию им. Ломоносова», неожиданно стала филиалом 40-й школы.
До поступления в 40-ю я пролетела и с музыкальной школой. Отлично помню тот экзамен. С ним я справилась блестяще, но в феврале уже был завершён набор на новый учебный год, и получилось как в том анекдоте:
Девочка талантливая, но мест нет! Приходите на следующий год!
Но бабушка твёрдо знала, что все дворянские дети «обязаны музицировать» по умолчанию, и чтобы не терять время, отдала меня на обучение к частному преподавателю в «Музыкальный салон». И хотя учителя у меня менялись, время от времени уезжая в Израиль, 6 классов я успешно окончила.

А пока я стояла на лестничной клетке, точнее, висела на перилах в ожидании бабушки. Толстые дубовые перила были у меня над головой, и я могла раскачиваться, глядя вниз на ступеньки другого лестничного пролёта. Лестница у нас была роскошная, как и весь старинный дом, построенный в 1910 году. На этих ступеньках я буду в дальнейшем целоваться со своим школьным приятелем, а по этим перилам кататься по-девичьи попой вперед. Лучшие для катания перила Риги были расположены в Пороховой Башне, тогдашнем Музее Революции, где нас в торжественной обстановке принимали в пионеры. Мы сразу же засекли эти шикарные широкие перила, и при случае стремились в музей.

Ждать бабушку дольше сил не было, и я бросилась догонять свою тётушку. Наверное уже тогда я бегала очень быстро, позже мне постоянно приходилось где-то бегать на соревнованиях. Один раз моё имя даже было внесено в список лучших школьных бегунов, которые традиционно бегали 2-го мая по улице Ленина. Врождённая скромность не позволила мне тогда это сделать, с меня хватило того, что я прочла своё имя в списках, которые были развешаны на всех столбах.
Когда бабушка вышла из дому, я уже пропала из виду. Сейчас сложно себе даже представить, как маленькая девочка, которой было чуть больше 2-х лет, могла идти по улице совершенно одна! Но тогда, это никого не смутило? Почему? Люди были совершенно равнодушны, или не хотели брать на себя ответственность за чужого ребенка? А вдруг его бросили и потом думай куда его деть, и что с ним потом делать? Но, что бы кто не думал, 40-ю английскую школу я прошла мимо, позабыв все свои планы. Далее, повторила маршрут, который мы с бабушкой ежедневно проделывали. Не знаю, что чувствовала моя бабушка, когда я пропала. В милиции, куда она обратилась ей сказали:
- Если в ближайшие 4 часа ребёнок не найдётся, тогда мы начнём поиски.
В это время в городе начали прокладывать центральное отопление, и многие улицы центра Риги были перерыты большими траншеями. По всей видимости там решили, что меня надо будет искать где-то в такой канаве недалеко от дома. Кстати, одна такая траншея была за углом, как раз в переулке на улице Акас, где находилась моя 23-я школа. Мы часами изучали в этом каменном пироге исторические слои Риги, выковыривая при этом из него волшебные камни, складировавшиеся потом дома. А пока моя бабушка, очень мудрая женщина, наверное решила мыслить как и я:
- Куда она делась? Может быть туда, куда мы с ней и собирались идти? В Кировский парк!

Я прекрасно помню эти первые минуты полной свободы, когда я с головой ринулась во все тяжкие, начиная с того, что мне на прогулках было категорически запрещено. Хотя, я покривлю душой, если скажу, что меня вообще когда-то ограничивали в свободе. Бабушка придерживалась японской мудрости, что детям до 5 лет вообще ничего нельзя запрещать. И учитывая сладость запретного плода, я вообще не знала, что такое «нельзя» и никогда не стояла в углу. В случае опасности бабушка применяла беспроигрышный приём — отвлечение:
- Смотри! Птичка полетела!
Как же внимательно я смотрела туда, куда полетела птичка! Мне и в голову не могло прийти, что этой птички не существовало вообще! Тем более, что малышкой я так мечтала о какой-нибудь живности дома. Я постоянно собирала жучков в спичечные коробки, а лягушат в пакетики. Так, набрав в Куйбышеве в шикарный сачок для бабочек майских жуков, я пришла домой без жуков и со здоровой дырищей в сачке. Это было очень жестокий урок со стороны жуков. Но самым любимым занятием было поймать чёрную лохматую муху на стекле! Затем, очень осторожненько привязать её ниточкой за голову! Это был самый ответственный момент! Стоило перетянуть ниточку и голова мухи отваливалась. Приходилось поджидать следующую, а на это уходил не один день, ведь чёрные лохматые мухи просто так не летали по центру Риги! Зато если всё получалось, то… Я такая вся хорошенькая в бантиках и гольфиках выходила гулять с бабушкой, и аккуратно выпускала из ладошки муху, которая летела за мной на ниточке как собачка! Не знаю, неужели бабушка действительно не замечала моих «домашних животных», или просто не хотела меня за них ругать?

В тот момент, когда бабушки рядом не было, меня притягивало всё! Я каталась на качелях с мальчиком. Такие простейшие качели, сделанные из доски, прикреплённой серединкой к опоре. Мальчик резко останавливался, доска ударялась об землю, а я, подпрыгивая на ней как блин на сковородке, падала, так как удержаться было невозможно. Это так и называлось «делать блины!». Ярко запомнился и другой аттракцион, куда меня тоже пока не пускали. Это был большой деревянный барабан. По нему бежали, держась за перекладину. И если нормальные дети бежали, опираясь на эту перекладину руками, для меня перекладина была где-то над головой, как и перила дома.
Бабушка не сразу узнала меня среди других детей. Сначала она нашла в песочнице мою любимую резиновую куклу с пищалкой - девушку в латышском национальном костюме, в длинном сарафане и кокошнике с крупными бусинами. Потом бабушка стала искать и меня. Страшно грязную, с разбитыми от «блинов» в кровь коленками, и бесконечно счастливую, меня не ругали. Возможно этот первый опыт «настоящей свободы» и моё первое самостоятельное путешествие, сыграли в формировании моего характера немалую роль. Никогда позже я не задумывалась о том, что передумала моя бедная бабушка в этой трагический момент. Но она была отчаянным оптимистом, возможно это и помогло ей тогда справиться с эмоциями и быстро меня найти.

Наш дом был величественным и просторным. Два эркера по фасаду, две полуколонны, вензель «М» сверху с датой 1910, приглашали в парадную, украшенную шикарными фресками. Долгое время все любовались этими картинами с временами года, они придавали какой-то дворцовый шик всему подъезду. В дождливую погоду, тут же в парадной после уроков собирался поиграть и наш класс. Но, во время косметического ремонта какие-то враги искусства замалевали фрески серой краской.
Широкая лестница вела в квартиры, расположенные в двух уровнях. Часть квартир выходила окнами на улицу, часть во двор. Наша квартира находилась на 3-м этаже, и при высоте потолка в 4 метра 10 сантиметров порядочно возвышалась над мостовой. Все квартиры имели еще и внутренние винтовые лестницы для прислуги. Большинство квартир в нашем доме было общими, так после войны называли коммуналки. Многие наши знакомые и одноклассники, так же как и мы, жили в общих квартирах. Отдельные тогда были редкостью и большой роскошью, и в нашем доме их было всего несколько. Там жили знаменитые артисты и врачи, или очень большие семьи, такие как наши добрые соседи с первого этажа. Бетти Евсеевна с сестрой Татьяной, похожей на фарфоровую куклу, с дочкой Рутой и внучками Лялей и Софой были с нами очень дружны. Мы часто ходили друг к другу в гости, и по еврейским праздникам они всегда угощали нас мацой. Возможно в их семье и были мужчины, но я не запомнила ни одного, только полное женское царство, состоящее из большеглазых красивых евреек с чёрными кудрями. Как-то так получилось, что в центре было очень много евреев, может поэтому и наша школа была такой сильной и по преподавательскому составу и по ученикам. Межнациональной розни тогда не существовало как таковой. Всем была ещё слишком близка Вторая мировая война, и любое проявление ненависти к другой нации воспринималось как фашизм.
А вот с соседями по квартире нам не повезло. У нас жило 4 семьи, и если считать всех по головам, которые кушали, и по телам, которые надо было время от времени мыть в ванной, это было в среднем 13 человек. Как вся эта толпа умещалась в одной ванной, одном туалете, и на трёх газовых плитах, трудно представить. Правда и ели мы тогда гораздо меньше, чем сейчас. Я хорошо помню, как один раз, своим скверным поведением спасла всю нашу семью от отравления. Меня насторожил вкус борща. Бабушка всегда готовила очень вкусно, а тут что-то было не то. Словом, я не только не стала есть сама, но и не разрешила это делать никому. Как потом оказалось, соседский мальчик из интереса бросил в нашу кастрюлю карбид. Ну вот такой был мальчик. Воспоминания о нём коснулись и моей первой гитары, которую он настроил, когда я попросила его показать, какие ноты обозначают струны. Вечером со страшным завыванием гитара взорвалась, точнее от перетяжки струны оторвали деку и встали дыбом.
Другие соседи просто портили нам жизнь ежедневными пьянками. Это была большая многонациональная семья, состоящая из латгалки и её двух мужей. Первый флегматичный латыш подарил ей сына и красавицу дочь, а второй, белорус, осчастливил ее тоже красивой, но хронически больной девочкой. Первый муж, приняв свою дозу водки, вёл бесконечные беседы с телевизором, в то время как второй носился за своей женой с ножом. Крики «убивают» были самими приличными в их лексиконе, состоящем из отборного мата. Не удивляли и чьи-то тела в коридоре с утра. Вызывать милицию было бесполезно. Там работал старший сын соседки и, даже, если её забирал наряд милиции «на 15 суток», вечером он возвращал домой свою мать-пьянчужку. Она же, проспавшись, начинала выяснять с нами отношения, хотя в особо опасные моменты своей жизни вваливалась к нам с просьбой о помощи. А мы наблюдали на стекле нашей двери тени её мужа, дожидавшегося её с ножом в коридоре. Хичкок мог бы снять без декораций ни один фильм в нашей квартире. Чуть постарше я уже просила мать не открывать соседке дверь:
- Мама! Ну давай не откроем дверь! Он её зарежет, её похоронят, а его посадят, и будет нам счастье!
Но, мама её жалела, и мы нервно спали, вздрагивая от ударов в дверь. Кошмар для меня закончился лишь в 19 лет, когда я выпорхнула из рижского гнезда. Нужно ли говорить, что алкоголь, табак и мат я не переношу с самого детства, а в сказки о дружных семьях в коммунальных квартирах не верю?

Улица Тербатес в советский период гордо носила имя известного латышского политического деятеля Петра Стучки, а наш дом стоял в квартале, окаймлённый со всех сторон отцами коммунистического движения Карла Маркса, Фридриха Энгельса и, конечно же Ленина. Ясное дело, что в таком окружении я могла вырасти только настоящим патриотом. Маленький кудрявый Володя Ульянов был кумиром моего детства и таким же литературным героем, как Том Сойер и Незнайка. А его живых конкурентов Жана Марэ, Лоуренса Оливье, Махмуда Эсамбаева и Муслима Магомаева я считала самыми красивыми и талантливыми, и никак не могла определиться кого же из них люблю больше! Чуть позже к этой компании добавился и Ален Делон. А вот Махмуд Эсамбаев вылетел после того, как я встретила его прямо напротив нашего дома. Великий танцор вышел из серой Волги в высокой серой каракулевой папахе в сопровождении женщины в сером пальто. Мне показалось, что они просто тают в привычной серости рижского межсезонья, и когда они зашли в двухэтажный деревянный домик с магазином «Ткани», у меня мелькнула мысль, что они решили купить там себе что-то яркое. Эта встреча меня порядочно расстроила, или я просто приревновала его к этой серой женщине? К тому же я обнаружила, что он гораздо старше, чем я думала. Бабушка как могла меня успокаивала, она была удивительной, и я её любила больше всех на свете, даже больше, чем Жана Марэ. И каждый вечер перед сном я твердила как заклинание: «Хочу, чтобы моя бабушка жила вечно! Хочу, чтобы вся наша семья была здорова! Хочу, чтобы у меня всегда были голубые глаза и вились волосы!» И, мои волосы действительно начали виться, но лишь после 40 лет, в то время как у моей бабушки всегда были шикарные чёрные кудри. Этой красотой бабушку, и всех её сестёр наградил когда-то греческий поп, влюбившийся в древности в одну самарскую красавицу из нашей семьи. И время от времени греческие гены выстреливали копной шикарных кудрей у кого-нибудь из нашего рода. В моей семье они достались нашей дочери Елене. Мне нравилось, как бабушка после мытья волос накручивала свои кудри на пальцы. И они у неё так и высыхали ровными блестящими пружинками. Далее она встряхивала своей очень красивой головой, и причёска была готова. Косметикой бабушка не пользовалась. С её большими бархатными карими глазами это было бы лишним, только изредка она чуть трогала губы помадой.
Бабушка была очень изящная, как точёная греческая богиня, с весом в 40 килограммов и талией в 40 сантиметров, и лишь к старости слегка округлилась. Она была очень яркой и всеми любимой, к тому же партийной и всегда прямолинейной. Она совершенно не умела врать и молчать и эти способности передала всем нам по наследству. Кроме греческой внешности, бабушке досталось и греческое имя - Надежда Пантелеймоновна, но все звали её Наденькой или Надеждой Павловной. Родилась она в Самаре, а в Ригу вошла в 44-м году с нашими войсками в составе статуправления с моей четырёхлетней мамой на руках. Бабушка рассказывала, что на ее рабочем столе стояли 12 телефонов, часть которых были прямые с Москвой. По этой самой причине она была категорически против установки телефона дома. Моя мама всю жизнь проводила на работе и мною занималась бабушка, за которой я следовала везде словно хвостик, даже на партсобрания. Я никогда не любила играть в куклы, но для этого мероприятия у меня был припасён специальный пупсик со спальным комплектом. Такой «партийный пупсик». Я наблюдала как народ отсиживал эти собрания. Кто-то читал, кто-то уныло дремал за очками. И весь этот мирно дремлющий зал изредка вздрагивал от голоса председателя:
- Прошу голосовать! Кто за? Кто против? Воздержался? Единогласно!
Ещё тогда я твердо решила, что ни в какую партию никогда вступать не буду. Ну зачем так бездарно тратить своё время? Но в 82 году, в результате моей беременности, и, не без участия бунтующих гормонов, я чуть не вступила в партию. В ноябре умер Брежнев, и народ так неистово скорбил по этому поводу, что и в мою беременную голову залетела шальная мысль вступить в ряды коммунистической партии. Причём не одной, а вместе с всеми своими коллегами архитекторами. Я, как и моя бабушка, была очень активной, читала вслух политинформации, и вообще все интересные информации, так как очень хорошо читала. Моя идея нашла отклик:
- Марин, ты там разузнай, что и как, мы с тобой!
Ну, я и разузнала. Готовилась тщательно, но, прочитав в Уставе об обязательных ежемесячных партсобраниях, спеклась. Всплыло детство, несчастный пупсик и полусонный зал. Идея была провалена, но честно донесена в массы:
- Обязательные собрания? Раз в месяц??? Не-не-не… Не пойдёт.
Я вообще как-то очень не любила собрания, и не понимала смысл выборов. Особенно для меня не понятным был сам процесс голосования. Когда в детстве утомлённый дедушка возвращался с выборов, на мои пытки, что он там делал, он с пафосом всегда отвечал:
- Отдавал свой голос!
- Это кто кого перекричит, тот и выиграет? - донимала его я, но дед упрямо молчал. И когда меня всё-таки взяли на настоящее голосование, я шла туда в предвкушении чуда. Но всё внезапно закончилось, когда я опустила бумажку в урну. Волшебной комнаты, где все друг друга перекрикивают, то бишь голосуют, не оказалось!
Иван Тимофеевич был моим неродным дедом. Он буквально взял мою бабушку замуж приступом. В Риге за ней ухаживали многие, не смотря на маленького ребёнка. Бабушка даже рассказывала, как моя мама отвечала её кавалерам:
- Мама сказала, что её дома нет. Уходите!
Но Иван Тимофеевич не сдавался. Он был высокий статный красавец с неблагозвучной фамилией, поэтому бабушка свою на неё не поменяла. И отношения с ним всегда были такие сложные, как и его фамилия. У него было два высших образования, и он очень этим гордился и считал себя умнее всех. Тот факт, что бабушка моя была из дворянской семьи, просто умная от рождения и училась, перешагивая через класс, а в цифрах была просто гением, огорчало его, а временами просто бесило. Помню как к ней за помощью приходили люди с толстенными бухгалтерскими отчётами. Бабушка медленно листала бумаги, словно страницы романа, а потом, неожиданно для всех тыкала своим изящным пальчиком в какую-нибудь циферку:
- Вот она! Проверьте эту цифру!
Во всех спорах с дедушкой всегда была права моя бабушка. Это было очевидно, и я никак не могла понять, почему мужики бывают такие упёртые. Иван Тимофеевич к тому же был ещё очень прижимистый и считал, что любой поступок должен иметь под собой материальную основу. Моя мама на дух его не переносила, и когда он приходил, сразу же смывалась в свою комнату. А я оставалась на его словесных баталиях с бабушкой, осуществляя её поддержку количеством. Ко мне дедушка относился хорошо, и время от времени читал мне сказки. Точнее одну сказку «Приключения Незнайки». Не исключено, что это было одно из немногих художественных произведений, которые он прочитал. Помню как после возвращения из театра, когда мне так хотелось поделиться с ним переполнявшими меня впечатлениями, он начал доставать меня одной единственной фразой, гоняя её по кругу:
- А что вы вынесли для себя? Что? Что вы вынесли для себя?
- А что нам надо было выносить из театра? Стулья? - на одном из кругов не выдержала я.
С тех пор дед понял, что я выросла. Мы продолжали с ним общаться, но он уже осторожничал, опасаясь моего внезапно заострившегося язычка. Из нашей семьи он ушёл к другой женщине, которая была совершенно другой во всех отношениях и больше ему подходила для демонстрации его превосходства. К нам же он приходил редко, да и то исключительно для того, чтобы прочитать какую-нибудь мораль на предмет нашего ничтожества. О нём я вспомнила в 98-м году при совершенно удивительных обстоятельствах. Непредсказуемая телевизионная работа забросила нас на Балеарские острова, и на Майорке у нас был чернокожий гид. Он переводил с испанского на русский, причём переводил очень хорошо. Естественно я пристала к нему с вопросом, откуда у него такой русский? Оказалось, что он кубинец, а русский выучил в Риге в популярном в советское время авиационном институте инженеров гражданской авиации РКИИГА. Так как там и работал мой дедушка, я стала его пытать дальше. Тут и оказалось, что именно Ивана Тимофеевича он запомнил очень хорошо, он тоже его чем-то там донимал, этим и подтвердился факт обучения в Риге. Этот случай я очень люблю рассказывать как пример того, насколько тесен наш мир.

Меня маленькую никогда не доверяли чужим людям, и не оставляли одну без присмотра, ну до 4-х лет точно. Позже я не только оставалась одна, но даже открывала дверь почтальонше, которая приносила бабушкину пенсию. И мне, такой малышке, отдавали деньги! И я даже ставила какую-то «зюзю» на бумажке, отдавая мелочь почтальонше, как обычно это делала моя бабушка. Далее, я устраивала кассу из старого немецкого стула, где на спинке были окошки, и поджидала её. Бабушка расписывалась в подготовленной мною «ведомости» и получала свою пенсию.

Маленькая модница

Игрушек у меня было мало, как и у большинства послевоенных детей. Кроме резиновой куклы, с которой я не расставалась, в мои руках побывала старинная фарфоровая кукла. Она была в костюме Красной Шапочки, с чёрными волосами и смешно хлопала своими синими глазами с большими ресницами. Скорее всего это и была Красная Шапочка, но я назвала ее Луизой и очень любила. Ещё, до самой школы со мной был мой талисман - резиновый надувной оленёнок Бэмби. Потом он протёрся и сдулся, став совершенно плоским. В это самое время его сменила большая кукла-мальчик Лори. Это был смешной пупс в жёлтых ползунках, такой же жёлтой вязаной шапочке и синей курточке. Он был совершенно лысый, с нарисованными волосами, и тоже умел хлопать глазами с большими чёрными ресницами. Лори мне подарили в Рижском Доме Моделей на прощание, когда я уходила от них в первый класс, а имя Лори он получил в честь моего кумира Лоуренса Оливье.

Моя карьера манекенщицы в Рижском Доме Моделей началась всё с той же песочницы в Кировском парке. Это было уже в следующем после моего побега году, летом 1963-го. Александра Николаевна Грамолина, главный модельер Дома Моделей, проходя через парк на работу, заметила меня в песочнице. Наверное это было ещё ранее утро, и я не успела перемазаться до неузнаваемости. А возможно я носилась вокруг песочницы, ведь в ней бы меня точно не заметили. На скамейках кучковались бабушки и мамаши, а песочница представляла собой целый мир, где строились сказочные города и крепости. Здесь кипела настоящая жизнь и шли долгие песочные бои. Иногда игрушки исчезали под слоем песка, тогда в их поисках участвовали все, даже взрослые! Случалось при этом откапывать что-то очень древнее. Так ко мне попал трофейный пузырёк от духов «Жёлудь» - настоящий стеклянный жёлудь с дубовыми листиками. Долго-долго он ещё пах остатками духов знаменитой рижской фабрики «Dzintars».

На вопрос: «С кем ты гуляешь, девочка?» - я подвела Грамолину к своей бабушке. Они переговорили и нас пригласили в Дом моделей. Пройдя кастинг при помощи обыкновенного портновского сантиметра, который подтвердил мои идеальные размеры, я была принята на работу на неплохую по тем меркам зарплату — 70 рублей в месяц! Так закончилось моё беззаботное детство и началась трудовая деятельность. Надо признаться, что с этого момента, с трёх полных лет, я всегда работала только на любимой работе, с небольшим перерывом на образование. Работа в Доме Моделей стала первой ступенькой той творческой лестницы, по которой я карабкалась всю свою сознательную жизнь. При этом вершина продолжала отдаляться, открывая новые, фантастические перспективы.

Коллектив Рижского Дома Моделей был слаженный, очень добрый и красивый. Мы просто жили одной дружной семьёй, а ко мне относились как к живой кукле, ведь весь мой рабочий день проходил на столе, куда меня ставили для примерки новых моделей. Первые примерки были очень важными для модельеров и очень болезненными для меня. Одежда была собрана на булавках из фрагментов ткани, и уже на мне шла их дальнейшая подгонка. В тот самый момент, когда платье было собрано, предстояло самое сложное. Платье снимали. Снимали его очень медленно и осторожно, но избежать царапин от булавок было невозможно! Я помню как задерживала дыхание, чтобы не только не шевелиться, но и стать ещё меньше, но всё равно получала по коже то чирканье, то укол булавкой. Вот такое нахождение на столе, и хождение по выкройкам, было моей постоянной, ежедневной работой, а считать цифры на больших деревянных метрах — развлечением. Понимая всю важность своей работы, я особо не хулиганила, разве что по пустякам, за которые сама себя и наказывала. Один раз, когда я была в коридоре, кто-то зашёл в наш кабинет, и я решила его там закрыть, засунув свой пальчик в петли для замка, чудом мне его тогда не поломали. Мой нечеловеческий вой остановил чью-то попытку выйти из комнаты, но пальчик был повреждён, и … замотан кружевами вместо бинта, так как аптечку в панике никто не смог найти. Я думаю, что ревела я очень красиво! Когда в моду вошли безразмерные индийские фильмы, мне не надо было учиться плакать без соплей и текущей по щекам туши. Я уже тогда знала секрет. Дай волю слезам, и они сами смоют все твою боль! Главное не тереть глаза руками и не хлюпать носом! Может поэтому у меня никогда не было носовых платочков? Ну не нужны они мне были, слёзы высыхали сами. Да и особой плаксой я тоже никогда не была.

Не смотря на мою хорошенькую мордашку, я с пелёнок знала, что «совершенству нет предела» и каждый вечер укладывалась спать на бигуди. Всю свою жизнь с 3-х лет! Блондинка от рождения, я обладала такими прямыми волосами, что казалось, будто бы они закручиваются в обратную сторону. Хотя мой чистый блондинистый оттенок однажды сглазили. Я даже помню этот момент! Мы стояли с мамой в очереди в химчистку, и я терроризировала девочку, которая стояла перед нами. Главное для меня было выпытать из неё главные слова:
- Ну скажи, скажи, что ты меня уважаешь! Ну скажи!!!
- Ну, уважаю!
Получив желаемое, я выпалила:
- Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю!
Далее я потеряла к своей жертве весь интерес и, гордо развесив уши, слушала взрослых. Тут то меня и сглазили:
- Какой чудный цвет волос у вашей дочери, - щебетала тётенька моей маме, - ей никогда не придётся краситься!

Уже в школе, наверное от растущего мозга, чистый блондинистый оттенок уступил место светло-русому, или цвету старого золота, а может оттенку спелой пшеницы? А пока моя бабушка накручивала мои волосы на папильотки из толстой хлопчатобумажной ткани, с которыми я расставалась лишь добравшись до работы на трамвае. Зайдя в Дом моделей, бабушка сажала меня под лестницей на большой красный противопожарный ящик с песком и аккуратно снимала «бигуди». Далее пальчиками встряхивала мои кудряшки, делая их настолько естественными, что когда мы поднимались к себе, где сидели модельеры и художники, ни у кого и сомнения не возникало в их подлинности.

Наш русско-латышский коллектив был удивительно творчески слаженным. Совершенно сказочно было наблюдать, как делает наброски художник. Она сидела в небольшой круглой башенке, которая граничила с комнатой модельеров, и творила там своё волшебство. Мне часто перепадали эскизы моделей и я несла их домой с благоговением! Недалеко от нас, в квартале по диагонали, жила Ирина Александровна со смешной фамилией Ботик! Мы любили ходить к ней в гости, а её фамилия ассоциировалась у меня с игрушкой — котёнок в ботинке. И хотя на работе все ко мне относились очень хорошо, были у меня фавориты! Я очень любила глухонемую Гунту. У неё была замечательная улыбка, чудесные лучистые глаза и маленькая родинка у губ. Она была такая нежная, почти воздушная, и слова в общении с ней были бы лишними. Модельеры Ильзе и Ольга тоже были моими подружкам, но больше всего я приставала к нашим звёздам-красавицам: Аснате, Инессе и Байбе. Они были не только красивы, но и удивительно терпеливы к малышне. И когда я через 24 года встретилась в Риге с Аснатой в её модном «Салоне «А», эта изящная красавица меня узнала:
- Маринка, ты?
При этом она практически не изменилась. Та же элегантная красота и шикарная улыбка. Самая взрослая из всех манекенщиц была Рута. Она представляла моду для полных. Её плавные движения, стать и уверенность обрамлялись красотой. На подиуме она появлялась величественно как королева. Позже, уже смотря на современные показы мод, меня всегда удивлял момент: ну куда делись красавицы манекенщицы? Почему их сменили на подиумах мира бедные барышни, путающиеся в своих худых несуразных ногах, с отпечатком голодного отчаяния в навсегда несчастных глазах?
Детский состав манекенов представляли мы с Артуром. Потом к нам присоединилась Карина, которая в дальнейшем и увела моего партнёра по подиуму. Я его к тому времени уже прилично переросла, но отдавать товарища другой девочке всё равно было жалко.

Хорошо запомнился один эпизод, никак не связанный с моей работой, но случившийся в стенах дома Моделей. Как-то Грамолина пригласила меня в свой кабинет, где меня ждали три художника. Я уже не помню сколько времени я позировала и как меня рисовали. Главное, что портрет я должна была выбрать сама! Вроде я выбрала тот, где мои голубые банты были самыми яркими. Сам рисунок был очень нежным, и выполнен то ли цветными карандашами, то ли пастелью. Александра Николаевна повесила мой портрет себе в кабинет. Это сейчас вешают портрет президента, а тогда можно было украшать свой кабинет и милой мордашкой ребёнка. Знать бы дальнейшую судьбу этого портрета…

Венцом работы и отчётом перед рижанами становился показ мод, но до него ещё было слишком много времени. Сначала проходил самый ответственный, закрытый показ в Старой Риге, где комиссия принимала новые модели. В мои обязанности входило показать все достоинства платьев и детских костюмчиков. При этом надо было себя вести очень естественно: поднимать руки, чтобы было видно, что рукав удобный и не тянет за собой платье, показывать карманчики, и то, что они не декоративные, а вполне рабочие, ими удобно пользоваться и складывать туда платочек или конфетки.
В этом же зале проходила и моя первая новогодняя ёлка. Я чётко помню многие детали из моего волшебного детства, но что касается заучивания стихов и разных других текстов, с этим у меня всегда была катастрофа. И вот в этом зале надо было прочитать стихи Деду Морозу, чтобы получить подарок.
- Я прочитаю стихи, но с подсказкой! Бабушка, иди сюда!
С грехом пополам, больше бабушкой, я прочитала что-то очень сложное про какого-то мишку. Так мы заработали белый с красным кораблик, большой и неуклюжий. Он долго у меня валялся, так как я просто не могла найти ему подходящее применение.

Публичный показ мод традиционно проходил во дворце спорта «Динамо» и нам, малышам, было дозволено самое вкусное — носиться вместе с другими детьми по «языку» до показа. Дети и не догадывались, что потом, когда они будут тихонечко сидеть в зале, мы будем там на подиуме «воображать себе» под музыку. Это было то время, когда магнитофонов в быту ещё не было. Может они и были, но никак не у простых смертных, поэтому все показы проходили только под живую музыку. Музыканты сидели на смешном балкончике, а добраться до них можно было по внутренней лестнице. Под каждую коллекцию моделей, а иногда и под саму модель, играла своя особая музыка. Мне удавалось лично договариваться с музыкантами о том, чтобы когда выходила я играла музыка «Солнечный круг». А когда в финале выходил козырный номер Байба в бурке, похожая на казачка, зал взрывался аплодисментами.

Во время работы в Рижском Доме Моделей случались у нас командировки на съёмки в Москву и Ленинград. Отлично помню один из таких перелётов. Это был мой первый полёт на самолёте. Летели мы тогда в Ленинград и меня как всегда сопровождала бабушка, а стюардессы подкармливали конфетами. Но так как усидеть в кресле было очень сложно, то в какой-то момент мне удалось вслед за стюардессой ускользнуть от задремавшей бабушки. Следующий миг я запомнила на всю жизнь! Я зашла в кабину пилотов, и меня усадили в кресло лётчиков! Не только усадили, но ещё и наушники надели. Передо мной была панель с мерцающими лампочками и кучей всего волшебного! В это время я ещё не знала, что бабушка Надя уже проснулась и хватилась меня! Её конечно же успокаивали:
- Ну куда она денется из самолёта?
Но стюардесса с которой я ушла так и была со мной, и о переполохе ничего не знала. Это был мой второй «побег от реальности», за который меня опять никто не ругал.

В Ленинграде мы жили в новой, самой высокой гостинице того времени «Советская». С верхних этажей гостиницы было видно море! А нашими соседями по завтраку была пара негров. Не помню, что именно они заказывали на завтрак, но в их меню неизменно входили апельсин и шоколадка. Ясное дело, что эти же продукты быстро пополнили и в мой утренний рацион. Один негр угощал меня апельсином, другой шоколадкой. Запомнился и ещё один очень забавный эпизод. Как-то во время обеда мне попалась картофелина с глазками! Видно повар поленился. Она была тут же надета на вилку, а я с криком «замухрышка!» нырнула под стол вместе со своим боевым товарищем Артуром. Вот это было настоящее приключение! Белые скатерти были в пол, а мы с Артуром ныряли от столика к столику дико пугая тех, чьи ноги мы там встречали. Как же это было весело!

Ещё один яркий момент работы в Доме Моделей относится к середине 60-х, когда в Ригу приезжала правительственная делегация, во главе с Алексеем Косыгиным. Высокого гостя встречали в здании Научной Библиотеки. В студенчестве эта библиотека стала моей самой любимой! Зал был официозно украшен розовыми гортензиями в горшках. Рижская фабрика «Страуме» выставила тогда опытные образцы своих новых электромеханических игрушек, которые и стали местом притяжения всей детской группы Рижского Дома Моделей. Игрушек было четыре, но три из них запомнились ярче всего. Это был повар, который, стоя у плиты, жарил яичницу, подбрасывая её на сковородке. Доктор Айболит наливал себе из склянки в рюмку лекарство и выпивал его, а медведица поила молоком из бутылочки медвежонка. Мы кружили вокруг этих игрушек, и нам пообещали их подарить. Так как детей было трое, а игрушек четыре, мы размечтались о том, что нам каждому подарят целый комплект, но нас жестоко обманули! И даже одного комплекта на всех мы так и не дождались. И зачем было так малышню обманывать? А когда эти игрушки уже появились в магазинах, то у нас они уже «из принципа» не вызвали никакого интереса.

Безусловно, что мы были на этой правительственной встрече неспроста. Планировался показ мод, который должна была открывать я. Мне дали очень красивую, длинную бордовую, почти бархатную розу, чтобы я вручила её Косыгину. На вопрос «где он?», мне сказали, что ведущая показа сориентирует.
- Отдашь розу дедушке по центру!
Я оглядела зал:
- Но там все дедушки!
- Просто подойди и протяни розу по центру стола, он сам возьмёт!
Я так и сделала. Подошла к столу и протянула цветок. Пожилой мужчина его забрал, и... далее случилось непредвиденное. Косыгин в ответ протянул мне огромную коробку шоколадных конфет! Я взяла одну конфетку, и, поблагодарив реверансом, пошла обратно. В зале засмеялись, а мне стали знаками показывать, чтобы я вернулась к столу. Косыгин, улыбаясь, продолжал стоять с коробкой конфет. Тогда я взяла вторую конфетку, и опять сделала реверанс. Зал аплодировал мне и смеялся, а я не могла понять, что от меня требуется. Видимо Косыгин не знал, русская я или латышечка, и поэтому молча улыбался, стоя с протянутой мне коробкой конфет. Тогда мне уже знаками показали, чтобы я брала всю коробку! Я вернула конфеты на место, и под громкие аплодисменты зала попробовала взять коробку, но это было непросто! Коробка была огромной! Мало того, что она была тяжёлая, я её физически не могла взять. Тогда я протянула руки и мне её просто на них положили. До сих пор помню это чувство! Я двигалась к своим через весь зал с одной только мыслью «не растянуться где-то на полпути!» Ведь из-за этой коробки я не видела ни своих ног, ни вообще ничего. Это была коробка знаменитой фабрики шоколада «Laime», что в переводе на русский означает «Счастье»! Конфеты были ручной работы, совершенно шикарные - подарок фабрики председателю правительства. Получается, что Косыгин был первым мужчиной, которой подарил мне коробку шоколадных конфет. Безусловно, конфеты были честно поделены между всем нашим коллективом, участвовавшим в мероприятии, а нам с бабушкой так и достались две конфетки, одна из которых была выполнена в виде золотого рожка с шоколадом внутри.
Буквально на следующий день, после моих реверансов с конфетами, по стране прокатилась новость о том, что в Латвии живут очень воспитанные дети.

Ещё один из моих побегов совершился во время съёмок рекламного фильма для какой-то там выставки в Париже. Время для съемок совпало с приходом в наш порт шикарного пассажирского лайнера «Иван Франко». Это был многоэтажный белый красавец, и пока наших модельных див подкрашивали в здании морского вокзала, мы, малышня, наблюдали за этим, затаив дыхание и грезя о том времени, когда и нас начнут трогать кисточками, пуховками и помадой. В те реликтовые времена никому и в голову не приходило раскрашивать детей, как это делают сейчас. А пока шли съёмки наша детская группа принимала в них участие наравне со взрослыми. Но нам это давалось куда труднее. Чётко помню тот бесконечный трап, который нам надо было преодолеть:
- Камера! Мотор!
Мы карабкались вверх. Ступеньки трапа были какие-то гладкие, металлические и очень высокие. Перила холодные и неудобные, и тоже очень высокие, держаться за них и подниматься было делом непростым. Нас мучили дубль за дублем. Режиссёр переругивался с оператором, который как-то неожиданно постоянно куда-то исчезал.
- Стоп, стоп, стоп…
Мы разворачивались и спускались вниз, чтобы после очередного «Камера! Мотор!» покорно лезть вверх.
- Значит так. Если нам удастся достичь верха, разбегаемся в разные стороны! Хоть отдохнём и согреемся! - это моя идея была принята на «ура», и мы пыхтели всё быстрее в надежде одолеть эти адские ступеньки. И вот когда в один из дублей нам всё-таки удалось достичь палубы теплохода мы не разбежались в разные стороны, а кинулись в первое попавшееся помещение, где и спрятались. Им оказалась опять лестница, но уже внутренняя, винтовая, с оранжевыми стенами, оранжевым освещением, что-то совершенно фантастическое. Там на оранжевом диванчике мы отдохнули и согрелись. А когда нас все-таки отловили, то сделали для всех целую экскурсию по теплоходу, включая капитанский мостик.

В Доме Моделей состоялось и моё первое знакомство с телевидением. Само понятие телевидение в начале 60-х было не меньшей фантастикой, чем полёт в космос Юрия Гагарина. Вначале нам сделали экскурсию по телестудии. Обязательным условием была полная тишина. Мы шли за нашим экскурсоводом послушным гуськом, а водила нас по студии сама диктор, очень красивая латышка, наверное самая красивая женщина Риги на тот момент. С сильным акцентом она всё время приговаривала:
- Тише мыши, кот на крыше!
Мы ходили по каким-то лабиринтам, тёмным переходам, поглядывая на центр зала, где под софитами происходило какое-то действие. В небольшую комнатку, отданную нам на переодевания, кто-то забежал с вопросом:
- Тут ёжик не пробегал?
Нас это рассмешило до слёз, вопреки требованию соблюдать полную тишину. И тут, кто-то из наших манекенщиц, доставая обувь из коробки, наткнулся на колючего. Ёж мирно спал в коробке. На визг прибежали люди, но радость от находки компенсировала наказание за причинённый шум.
Трансляция демонстрации мод шла в прямом эфире, и мы в вестибюле телестудии с интересом смотрели на тех, кто в это время ещё ходил по подиуму. А эта фраза «Тише мыши — кот на крыше» стала для меня добрым сувениром о тех телевизионных демонстрациях мод.

Из догонялок у меня остались в памяти и съёмки на природе, когда я заметила шикарную лягушку и бросилась её догонять. Лягушки и прочие гады всегда были, да и остаются моей страстью. Я бежала за лягушкой, а за мною вся съёмочная группа. Осталось фото меня на горе гравия с лягушкой, которую я победно держу за заднюю лапу. Но в журнал «Ригас Модес» второй обложкой пошёл кадр, где я брожу в колосящемся поле. Тогда я успела где-то сильно порезаться, и на остальных фотографиях можно рассмотреть боевую рану на белом носке. Фотографии для журнала мод делались и на природе, и в нашей фотомастерской в Старой Риге. Самое сложное было не жмуриться под светом софитов. В один из журналов решено было включить фотографии детских причёсок. Известный в то время парикмахер Хабибуллина колдовала над нашими головами, показывая удобные для школы и праздника причёски. Мои непослушные волосы долго мучили, но они вообще не поддавались никаким движениям мастера. Словом, когда меня оставили в покое, бабушка моментом меня причесала, собрав волосы в аккуратный локон-кок. И, Хабибуллиной это очень понравилось. Причёску разобрали и уже покадрово сфотографировали, чтобы дать в журнале её схему.

Всё время вращаясь среди моды, я не обращала на одежду особого внимания. Но фильм «Хижина дяди Тома» произвёл на меня не меньшее впечатление, чем «Война и мир», на котором я постоянно мучила свою бабушку вопросом:
- Это наши? А где фашисты?
При этом совершенно не понимая, зачем они воюют в белых колготках, ведь белые вещи так быстро пачкаются. Фильм шёл в «Палладиуме», самом крутом широкоформатном кинотеатре Риги, со стереозвуком и вкусным мороженым в кафе, а также с кондиционированным воздухом. Словом, в середине 60-х он был лучшим кинотеатром Риги и ещё долго им оставался. Безусловно все большие премьеры шли именно там, хотя и значительно позже, чем во всем СССР, так как все фильмы обязательно сопровождали субтитры на латышском языке.
И вот, в то время, когда современная мода стремилась к минимализму, а детские платья и костюмчики едва прикрывали трусы, на моё детское существо обрушилась мечта о длинных платьях. Увидев в фильме девочек в длинных платьях с кринолинами, я тогда взбунтовалась, справедливо требуя, чтобы на меня пошили такое же платье. И мне это пообещали, но, так и не выполнили.

Старинное зеркало

1964-й год ознаменовался для меня большим семейным событием. 9 февраля у меня появилась сестрёнка, и мне было дано право самой выбрать для неё имя. Музыка играла тогда важную роль в жизни людей, даже меня назвали под влиянием популярной в конце 50-х песни Рокко Гранаты «Марина», и в классе у нас было семь Марин. Не удивительно, что имя для своей сестры я выбрала в честь своей любимой аргентинской певицы и танцовщицы Лолиты Торрес. В том же, 64-м году я познакомилась и со своим родным дедушкой, который приезжал из Вильнюса в Ригу на какую-то конференцию в составе правительственной делегации. Борис Михайлович был заместителем министра лёгкой промышленности Литвы и эта была наша первая и единственная с ним встреча. Конечно я должна была серьёзно подготовиться к этому событию. Как я буду целовать своего дедушку я очень ответственно отрепетировала с зеркалом, которое было высотой в 3.5 метра. Оно реально отражало нашу действительность, но при этом добавляло свой собственный шарм. Я так привыкла к его почти идеальному изображению и чёткой цветопередаче, что позже тщетно искала в современных зеркалах такую же резкость и чистоту. Все наши знакомые тоже всегда с удовольствием крутились около него.
И вот в какой-то момент поцелуя с зеркалом, оно качнулось во весь свой великанский рост, и моя любимая фарфоровая статуэтка «Три грации» рухнула с верхней левой этажерки, и разбилась, но не вдребезги. Отбились рука и голова одной из богинь. Чтобы никто не заметил, я собрала произведение Антонио Кановы с помощью клея БФ-6. Позже он предательски порыжел на местах склеивания, но эта статуэтка из бисквита Schelbe-Alsbach так и осталась одной из моих любимых. Её парная фигурка «Купальщица» осталась невредимой, и в один из сложных финансовых моментов отправилась в ближайший антикварный магазин на улице Ленина. Я потом долго наблюдала за ней в витрине, а свою любимую статуэтку «Три грации» продолжаю наблюдать в разных музеях мира и частных коллекциях.

Мой родной дедушка запомнился мне слабо, гораздо большее впечатление на меня произвёл его друг, который уплетал за обе щёки рижские детские глазированные сырки! Для него это было откровением! Он говорил, что подобного не ел никогда в жизни! А я была поражена тем, что такой взрослый, какой-то там очень правительственный дедушка, не стесняется признаться нам, совершенно посторонним людям, в своих слабостях. Хотя рижские глазированные сырки и правда были бесподобными, как впрочем и все местные молочные продукты.

И если за разбитые «Три грации» мне тогда не попало, то другая история, связанная опять с этим зеркалом закончилась для меня серьёзной разборкой. Я всегда мечтала о настоящем веере из страусиных перьев. Но на мою беду страусы в Риге по улицам не бегали, зато в парках было полно голубей. И вот из них и было задумано соорудить настоящий страусиный веер. Сбор перьев проходил очень медленно. Я любила кормить голубей всё в том же Кировском парке. Когда хлеб крошился под ноги, голуби от жадности теряли голову и осторожность, и часть перьев оставалась у меня в руках. Собранные перья я складировала за нашим зеркалом, пока их случайно не обнаружила моя бабушка. Тогда я узнала о голубях много интересного и надолго потеряла к ним любой интерес, пока в голодные 80-е, не пришлось готовить из них чахохбили. А что, кушать-то хотелось! Но магазины были пустые, и мой муж, как и его сослуживцы, добывали дичь в поле.

Огромное зеркало досталось нам в наследство ещё от немцев, как и старинные часы с большими медными гирями. Они были нашей гордостью и моей первой любовью. Я обожала их мелодичный бой. С этими часами было связано несколько семейных историй. Квартиру на Петра Стучки бабушка получила в 44-м году. До этого её поселили в какую-то 12-ти или 16-ти комнатную квартиру, из которой она просто сбежала от холода. А эту квартиру можно было отапливать буржуйкой, хотя первое время сотрудники статуправления ночевали прямо на работе, устраиваясь на ночлег на своих рабочих столах, обитых толстым зелёным сукном. Когда немцы отходили из Риги, часть домов они успели заминировать. Об этом до сих пор рассказывают двухэтажные деревянные заплаты в центре города. Такая же заплата стоит и перед нашим домом, там был магазин «Ткани», именно тот, куда тогда заходил Махмуд Эсамбаев. Так как дома отапливали буржуйками, случалось, что именно они будили и приводили в действие замёрзшие часовые механизмы бомб. В один из таких вечеров, когда бабушка сидела с моей маленькой мамой Наташей на коленях, в комнате послышалось тиканье. Бабушка крепче прижала к себе дочурку и мысленно попрощалась с жизнью. Дома взлетали один за другим, и бабушка была в полной уверенности, что где-то оттаяла мина и дом вот-вот так же взлетит на воздух. Тиканье перешло в хрип, а за ним раздался мелодичный бой часов! Часы отогрелись, ожили и пошли! Бабушка рассказывала, что это были одни из самых страшных в её жизни минут. Часы коротким перезвоном отсчитывали каждые пятнадцать минут, а время отбивали красивым глубоким звуком. Долгое время я была уверенна, что часы бьют только днём, так как ночью их звук никогда не слышала. Мой двоюродный дядюшка Серёжа из Саратова обожал их голос, и когда приезжал в Ригу в командировку всегда пытался повторить их мелодию на пианино.
Как эти часы неожиданно пошли, так же неожиданно они и остановились. Я помню застывшее на них время - пять часов вечера, и старую глиняную вазу, которая в это время внезапно сорвалась с правой верхней этажерки высокого немецкого зеркала. В своё время так же с левой этажерки спикировала вниз статуэтка с греческими богинями. Но если «Три грации» разбились сами, то глиняная ваза осталась цела, разбив вдребезги большое овальное зеркало от буфета, которое лежало там внизу уже много лет. Бабушка прокомментировала это так: «Кто-то в нашей семье умрёт...» Естественно на следующий день после этого происшествия мы получили телеграмму из Саратова, что умерла Татьяна, сестра дяди Серёжи. Была у нас какая-то связь с зеркалами, причём очень долгое время. Стоило кому-нибудь разбить зеркало, как тут же следовала телеграмма о кончине кого-нибудь из родственников. Но, слава Богу, в какой-то момент это «зеркальное проклятие» нас отпустило. Часы остановились надолго. Никто из приглашённых мастеров не мог привести их в чувства. Когда приехал Сергей и сказал, что сможет их отремонтировать, мы молча ему их отдали. Он увёз их в Саратов, сам починил, зачем-то поменяв их родной чёрный цвет в примитивный коричневый. А ведь это был комплект старинной немецкой мебели, включавший в себя ещё два высоких узких книжных шкафа, хрустальные дверки которых удивительно переливались от солнечного света. Часы теперь наполняют своим глубоким голосом саратовскую квартиру моего дядюшки, и когда я там бываю, то любуюсь ими и мечтаю когда-нибудь завести и себе подобное чудо.

Каменные львы Кировского парка

После работы мы всегда гуляли с бабушкой в Кировском парке. Он находился рядышком с Домом Моделей и занимал большой квартал. Войти в него можно было с любой из четырёх улиц по периметру, и по диагонали его тоже можно было пересечь. Кроме детской песочницы в нём было ещё много привлекательных моментов. Во-первых это летняя эстрада. Не помню, чтобы хоть кто-нибудь кроме детей там выступал, но какие-то афиши вечно висели. Значит в моё отсутствие что-то там происходило. А по утрам скамеечки у эстрады оккупировали любители здорового образа жизни. Здесь же, спрятавшись среди зелени вдали от основных аллей, мы качали с подружками пресс, уже учась в школе.
Со стороны улицы Петра Стучки в парке была расположена «Баранка» - так назывался Дом Культуры работников транспорта. В нём в своё время на хоре моя мама спелась с отцом моей младшей сестрёнки. Меня же угораздило поступить в танцевальный кружок. Это было упоительное время. Наша преподавательница латышка, бывшая балерина из Театра Оперетты, гоняла нас как сидоровых коз. Маленькая и кругленькая, она обладала удивительной пластикой и даром учителя. В течении первого часа она преподавала нам классический балет в классе у станка, а второй час мы кружились в народных танцах уже на сцене. Самым сложным был обратный путь в раздевалку, когда мы взмыленные проносились мимо графина с холодной водой, скрытый телом нашей мучительницы. Она не допускала нас к ледяной воде, пока мы полностью не остынем. Может поэтому никто из нас никогда и не простужался? Когда дело доходило до выступлений, я предательски сматывалась. Мне очень нравился сам процесс, работа на репетициях. Но когда дело доходило до концертов, я испарялась, придумывая свои отъезды к родственникам в Куйбышев. А сама в это время старалась обходить Кировский парк стороной, чтобы не дай Бог не столкнуться нос к носу с преподавательницей. Помню как на торжественную выдачу паспорта, как раз в этой «Баранке», был подготовлен концерт, где наша танцевальная группа исполняла «Танец маленьких барабанщиц». Взрослые девочки в белых колготках, с невидимыми барабанными палочками в руках лихо взлетали, встряхивая своей уже вполне оформившейся грудью. «Трам-пам-пам-пам-па-а-м! Трам-пам-пам-пам-па-а-а-м!!!» Мальчишки в зале ржали как кони, медленно сползая со стульев. Я же сползла ещё ниже, чтобы меня в зале не засекли наши танцоры. Мне и в голову не приходило, как ужасно смотрится наш танец из зала! Ведь на репетиции он был таким весёлым и забавным. С танцами было покончено.

Со стороны парка вход в Дом Культуры охраняли два каменных льва, на которые все карапузы обязательно взгромождались. И я, когда была маленькой, точно так же при помощи бабушки забиралась на льва. По выходным, мы выходили гулять дальше Кировского парка - в парк Коммунаров, через него в Стрелковый, и уже оттуда в Петровский. Ясное дело, что сейчас все они носят другие названия. Но не думаю, что от этого хоть как-то изменилось их предназначение.

Одно из любимых занятий было наблюдать по субботам рядом со Стрелковым парком свадьбы. Там находился ЗАГС, и мне казалось, что самые красивые свадебные кортежи собирались именно там.

А летом бабушка вывозила нас на лето на Взморье или на Волгу к своим сёстрам. Мы снимали комнату где-нибудь от Булдури до Майори. Как-то раз, когда мы жили в Булдури в мансарде, справа на входе рос шикарный белый шиповник, а рядом на пустой даче стояла машина без колёс. Мы затащили туда табуретки и устроили свой штаб. В те недалёкие от Второй Мировой времена, военная тематика была на слуху и проникала во все детские игры. Хорошо помню как я собирала в ладошки блестящие чёрные янтаринки, которые украшали один из деревянных заборов. И как потом меня, перемазанную в недозревшем янтаре, отмывали от этой предательской смолы. Тем летом, меня настигла и первая серьёзная потеря. У меня был замечательный трёхколёсный велосипед. Темно-красный, перламутровый! Я на нём ездила виртуозно, практически на одном колесе. И вот на Взморье мой любимый велосипед украли. Я долго не могла в это поверить. Не могла и не хотела, убеждая всех, что велосипед мой взяли напрокат, покатаются и обязательно его вернут! В воспитанной Латвии воровство никогда не было развито, но что касается Рижского Взморья, я не учла тот факт, что это был курорт Всесоюзного масштаба, и угнать его мог кто угодно.
Я пыталась точно вспомнить то лето, когда я лишилась своего велика. В это время я уже работала в Доме Моделей. Потому что четко помню, как мой товарищ по модельному бизнесу Артур подхватил корь. И, чтобы не подвергать детский коллектив вирусной опасности, нас с Кариной отправили в детскую поликлинику на прививку. Я держала Карину за руку, она была младше меня на голову, и всю дорогу рассказывала ей ужастики про уколы и огромные шприцы. На что эта кареглазая чертовка заявила, что совершенно не боится уколов. Я продолжала её пугать, в надежде, что она всё-таки сдастся, и признается в том, что ей страшно. Когда же мы зашли в поликлинику, Карине сделали прививку, а вот меня не смогли удержать даже две медсестры. Но оставить меня незащищённой тоже не отважились. И тут меня ожидало предательство со стороны любимой бабушки! Она сказала:
- Мы зайдём в поликлинику, так как надо отдать врачу вот эту ампулу. Это Гамма-глобулин.
Название этой ампулы я запомнила на всю жизнь! Меня не смутило то, что в коридоре бабушка меня раздела. Не заходить же в кабинет врача в шубке? А так как бабушка осталась в коридоре, какие-то действия против моей личности я и не предполагала. Мне нужно было только отдать в руки доктору эту ампулу и всё!
- Посмотри какие у меня в шкафчике игрушки! Можешь его открыть, - спокойно сказала мне врач, заметив моё внимание к игрушкам.
И, потеряв бдительность, я подошла к белому стеклянному шкафчику-этажерке, открыла дверцу и в этот момент моментально было задрано моё платьице, ловко оголена попка и коварно воткнут шприц! Укол был сделан профессионально и моментально как выстрел снайпера! Я не закричала и не заплакала, даже не дёрнулась. Я была ошеломлена! От коварства врача! От предательства родной бабушки! Возможно в тот самый момент, с прививкой от кори я заработала стойкую аллергию на любые уколы и проколы кожи, включая укусы комаров.
Я не стала тогда кричать на бабушку, не стала высказывать свой гнев. Я замолчала. На три дня! Я не разговаривала вообще ни с кем, чтобы все поняли, что такого предательства я не прощу! Не прощу никому! Попа болела, душа маялась. Я привязала к своему велосипеду расшитую крестиком подушечку и раскатывала на нём по комнате. Учитывая размер комнаты в 32 квадратных метра, с элементами старинной немецкой мебели по периметру, места для катания было предостаточно. В дальнейшем мы здесь даже в мяч играли с одноклассниками. И вот этот легендарный велосипед, свидетель моих переживаний, был украден следующим летом. Мой первый и последний велосипед.

Ходить каждый день на работу было куда интереснее, чем ходить в детский садик. Я так думала, потому что никогда не была в детском садике. Точнее, я думала, что была, так как «в сад» мы ходили регулярно. У бабушки была приятельница Софья Антоновна, очень похожая на Олега Попова. Такие же седые волосы, очки и улыбка. Казалось одень ей клетчатый берет и вот она близняшка знаменитого клоуна. Я никогда не видела её рассерженной, и была уверена, что она и спит с улыбкой, но это не мешало ей постоянно ныть и жаловаться на своё здоровье. Не знаю почему, но Софья Антоновна часто называла мою бабушку Верой Павловной, за что и получила от нас семейное прозвище «Верапална». Она была вдовой, сын - врач жил с семьёй в Москве. Верапална очень скучала по своему внуку Андрюшеньке, и все разговоры обычно крутились вокруг её всегда больного здоровья и такого же хилого здоровья её внучка.
- Вера Павловна, пойдёмте гулять в сад, - очень часто появлялась она у нас по утрам с неизменной картонкой в руках, которую она всегда тщательно укладывала на холодную скамейку в Кировском парке. Софья Антоновна жила так же на Петра Стучки в доме по диагонали от нашего. На первом этаже прямо под её квартирой был овощной магазин. Хороший магазинчик. Картошку по 10 копеек взвешивали на весах за прилавком, а потом через транспортировочный лоток ссыпали в подставленную сумку. При этом одна-две картошки обязательно куда-нибудь сбегали. Значительно позже в магазинах появилась расфасованная картошка в сетках. Можно было выбрать её, рассмотрев со всех сторон. Картошку похуже паковали в бумажные пакеты.
- Меня замучили тараканы! Они лезут ко мне из овощного магазина! Вот сядут так в углу и смотрят на меня! - жаловалась Софья Антоновна на таинственных животных, знакомых мне только по литературным произведениям. Дело в том, что тараканов в Риге никогда не было, и я, под любым предлогом, выходила в общий тёмный коридор Софьи Антоновны в надежде хоть раз увидеть живого таракана. А случилось это гораздо позже, уже в 6-м классе, и вообще в другом городе - в Куйбышеве.

С Кировским парком была связана и моя первая любовь, которая случилась в последнее лето перед первым классом. Мальчик, с которым мы подружились, жил рядом с парком, и именно там мы с ним и встретились. Мы вместе и гуляли, и рисовали и даже целовались. Он приходил ко мне в гости, и мы, как взрослая парочка, отправлялись на прогулку. У меня всегда были длинные волосы, а моему мальчику очень нравилось тут же на выходе из дома расплетать мне косы и расчёсывать их. Потом, обняв меня за плечи, он уводил меня гулять или в Кировский парк, или еще дальше на Бастионку. Это шикарное для прогулок место было у городского канала. Там же, внизу стоял деревянный лебединый домик. Но лебеди чаще всего кучковались в другом месте, под театром Оперы и Балета, где мы обычно кормили их белым хлебом. Но эта дальняя прогулка была редкостью, чаще всего мы носились по любимому Кировскому парку. Представляю как шкодно выглядела наша парочка со стороны.

Напротив парка жила и вторая бабушкина подруга Валентина Михайловна. У неё была целая коллекция разноцветных газовых платков, вызывавших мой восторг очень долгое время. Сотканные из невесомых нитей они словно парили в воздухе, делая волшебной любую с ними игру. Широкий голубой платок, легко завязывающийся в бант, она мне тогда подарила. Он очень долго играл в моей одежде разные роли, включая украшение платья придворной дамы, которую я играла в школьном спектакле «Золушка». Я не помню как выглядела сама Валентина Михайловна, но зато прекрасно помню её руки, которые всё время вязали. К нам в гости она всегда приходила с клубками разноцветной пряжи и разрешала мне вязать из остатков. У меня получались забавные розочки. А в четыре года я уже прилично вязала платочной вязкой, но если Валентина Михайловна доверяла мне спицы в своём присутствии, то без неё я могла вязать только на карандашах. И моя первая шапочка, в которой я даже ходила в первый класс, была связана на карандашах.
Самое интересное, что кроме меня в нашей семье никто не вязал. Иногда мне вообще казалось, что меня принёс аист, так я не была похожа ни на кого из наших родных. В 6-м классе я уже сама чинила, точнее паяла наш телевизор! Я видела как это делал мастер, и поставив перед экраном зеркало, забралась в него сзади. Телевизор был ламповый. Но так как лампы на мой взгляд были в норме, то я решила, что не работает один из контактов. Без тестера определить какой именно я не могла, поэтому просто перепаяла все. И, о чудо, лампочка зажглась! Правда моя мама чуть в обморок не упала, когда увидела развёрнутый телевизор с дымом сзади. Проработал он долго, пока его не «сглазил» Кобзон, точнее песня в его исполнении «Не исчезай», на словах которой внезапно исчезло изображение. Мы долго смеялись пока он продолжал петь, но на этот раз сгорела лампа, отвечающая за картинку, и понадобился настоящий телемастер.
Я всему обучалась сама методом тыка, как и моя младшая сестрёнка Лолита, которая так же сама научилась и вязать, и шить, и рисовать. Ей так же пришлось пробиваться по жизни самой, но унаследованный от бабушки Нади талант помогать всем и каждому, сыграл с ней злую шутку. К ней просто прилипали разные люди, включая очень дальних родственников, которых она тут же брала под свою опеку, при этом отказывая себе в самом необходимом. Если бы моя сестра родилась не в Риге, а в другой стране, её наверное бы назвали Мать Тереза. Остановить её душевные порывы было нереально, и этим пользовалась целая гвардия родственников и других прилипал, высасывающая её время, молодость и средства к существованию. При этом, когда помощь понадобилась ей самой, все они растворились самым волшебным образом. Так же и наша бабушка Надя помогала исключительно всем, кто приходил в надежде, что Надежда за них похлопочет. Просить за кого-то у бабушки получалось лихо. А вот что-то сделать на своё благо, ей, коммунистке, даже в голову не приходило.

Не только парки в Риге были прекрасными, но сам город от головы до пяточек был удивительно гармоничным. И если сами рижане не обращали на это внимания, то приезжих особо удивляла необыкновенная чистота рижских улиц и порядок на дорогах. Могу предположить, что воспитанными в то время в Латвии были все, и дети и взрослые. Не было никаких запретов, всё всасывалось с молоком матери, или достигалось путём подражания. Законы были одни для всех! И чисто на улицах было не только из-за того, что улицы мылись каждое утро в 4 часа, и подметались вечером. Народ никогда не бросал мусор мимо урны. А вот приезжие не могли их найти, так как небольшие круглые мусорники крепились к стенам домов. Это было ещё во времена мелкого мусора, когда не придумали пластиковую тару, и стеклянные бутылки сдавались на обмен в магазины. И дорогу все переходили только на зелёный свет, даже глубокой ночью, когда безлюдные улочки Риги погружались в праведный сон, а светофоры не знали режима мигалки. Это было каким-то внутренним национальным шиком соблюдать все правила. Переходящие дорогу как попало автоматически зачислялись в «невоспитанных приезжих», которые приезжали в чистенькую Ригу как за границу. Безусловно лёгкая промышленность Латвии шла далеко впереди, и то, что выпускалось у нас, было диковинкой для всех остальных, это рождало армию «мешочников». Так их у нас называли, потому что они покупали вещи мешками, чем выводили из себя вежливых продавщиц. Совершенно не понимая, что товар разложен чётко по размерам, приезжие тётки просили показать «то это», то «вон то», и страшно огорчались, что им дают не их размер. Когда им говорили, что:
- Весь товар перед вами! - они воспринимали это как личное оскорбление, чувствуя, что именно их размер непременно лежит под прилавком.
Возвращаясь домой они докладывали на каждом шагу:
- В Латвии не любят русских!
Они даже не принимали во внимание привычный для Латвии двуязычный разговор. Обычно продавец или кассир на кассе обращались к покупателю на своём языке, чаще всего латышском. Если покупатель отвечал на русском, то диалог так и продолжался на латышско-русском. Но, если покупатель в ответ молчал, то разговор тут же переходил на русский. Это было очень привычно, ты на русском — тебе отвечают на латышском, и наоборот. Причём разговаривали совершенно не задумываясь, и не напрягаясь. Как анекдот ходил такой диалог:
- Cik maksa творог? (сколько стоит творог?)
- Рубль сорок!
- Kāpēc так дорог? (почему так дорог?)
- Tāpēc ka свежий! (потому что свежий!)
Помню как одна женщина, приехавшая из Риги, громко возмущалась на скамеечке под нашим домом в Краснодаре:
- Беру я там первое, а там одна вода! Ни картошки, ни капусты «булион» называется!
- Так зачем вы брали бульон? Попросили бы борщ или щи!

Были в Риге и «платные переходы». На улице Кришьяна Барона был такой популярный переход по центру квартала к магазину одежды. Там позже я покупала себе платья от Рижского Дома Моделей. В магазин они поступали небольшими партиями, а размеры были настолько абсолютно точными, что можно было нести понравившуюся вещь сразу же на кассу. На улице у магазина дежурила милиционерша, которая и собирала штрафы за переход в неположенном месте. А переход был очень дорогим — 1 рубль! Это при цене проезде на трамвае 3 копейки, на троллейбусе 4 и на автобусе 5. И дорога то узенькая, две полосы с трамвайной линией посередине.
Забавно, что благодаря мне был поставлен один светофор на углу улиц Петра Стучки и Фридриха Энгельса. Моя сестрёнка ходила в 22-ю среднюю школу, и ей приходилось переходить эту дорогу. И хотя водители в Риге всегда были очень вежливыми, как и пешеходы, я за неё очень волновалась. Поэтому и написала письмо с просьбой о светофоре, на которое получила официальный ответ, где объяснили нецелесообразность его установки. Но в скором времени его всё равно там поставили, и моя сестрёнка очень этим гордилась. На этом углу на нашем квартале был гастроном, а через дорогу одно из самых вкусных воспоминаний моего детства - хлебный магазин, который всегда источал аромат свежего хлеба. Такого вкусного хлеба я больше никогда не ела. Его мог превзойти только домашний ржаной, который продавался на рынке по 20 копеек за 100 граммов. В нашем магазине я не раз встречала великую латышскую актрису Вию Артмане. Изумительной красоты женщина, отличалась доброжелательностью и интеллигентностью. Одно удовольствие было ей просто любоваться вблизи. Запомнилась её манера одеваться зимой - небольшая норковая шапочка таблетка, повязанная сверху тончайшим белым пуховым платком. Немножко грустные лучистые глаза и неизменная улыбка. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я улыбаюсь так, как улыбались ей в ответ все, с кем она встречалась взглядом.

О Петре, Пармене и лете на Волге

Свою фамилию моя бабушка никогда не меняла и её же передала нам по наследству. Иногда у меня случаются приступы сожаления по утерянным фамильным ценностям, из которых кроме фамилии и истории её возникновения ничего и не осталось. Но само происхождение стоит того, чтобы увековечить его не только словесно, но и на бумаге. Ведь фамилию одному из наших предков подарил сам государь Пётр Первый. А случилось это вот при таких обстоятельствах:
Ехал как-то русский царь по Руси, испокон веков славившейся своими дорогами. И вот, царская карета увязла в грязи так, что не двинуться. При этом увязла она не в безлюдной глуши какой, а в присутствии люда. Вышел Пётр Первый из кареты, а увидевшие его крестьяне, или кто там был в то время, в поклоне глубоком и попадали в грязь. Ну, царь плечом поддел карету, а она так завязла, что только грязью и обдала. И тут, поднимается наш предок, подходит к царю и, плечо к плечу, помогает ему карету из грязи вытолкнуть. И царь не оставил это без внимания. Конечно же точных слов уже никто и не помнит, но смысл был таков:
- А ты храбрый, однако! Не побоялся рядом с царём встать, и показать, что ты сильнее самого царя! Дарую тебе за это фамилию - Храбрый!
Эта историческая версия возникновения нашей фамилии передаётся из поколения в поколение. Со временем фамилия Храбрый изменилась и стала Храбров, а все мужчины в роду были богатыри русские, ну не совсем русские, так как еще и кровь греческая была не слабо примешана. Мой прадед был Пантелеймон Храбров, а жена его голубоглазая красавица дворянка Ольга Смирнова. С тех самых времён идут у нас в роду красивые и храбрые, а я из Храбровых в нашей ветке была последней.
Малышей со всего Союза собирали в Куйбышеве на даче старшей бабушкиной сестры Нины. Тогда ещё город все по старинке называли Самарой, тем более, что было четыре Куйбышева. И пока не было индексов, стоило не написать «Куйбышев на Волге» или «Куйбышев областной», как письмо через какое-то время возвращалось обратно с кучей штемпелей и припиской, что такой адресат не найден.
Родовое гнездо Храбровых-Смирновых было в Самаре. Это была большая дворянская семья. Детей родилось восемь, но двое умерли ещё в детстве. Остальные пять сестёр и братик были дружны до глубокой старости, а добрые родственные отношения переросли в дружбу и на последующие поколения. Моя бабушка Надя была самой младшей из сестёр, а замыкал семью Храбровых Володя.
Имена детям давали греческие, возможно как дань уважения тому греческому попу, который в самарскую красавицу когда-то влюбился. Бабушка Надя рассказывала мне о своём дедушке Пармене. И хотя мне он приходился пра-пра-дедушкой, я очень живо его себе представляла. Он, как и все Храбровы, был богатырём и мастером на все руки. В плечах - 62 размера, а обувь ему шили 52-го. Насколько он был велик ростом наша история умалчивает, но все остальные мужчины в нашей семье по Храбровской линии особым ростом не отличались. Пармен не знал, что такое зубная боль, и не догадывался как может болеть голова, ведь у нас никто никогда не курил, да и алкоголь не приветствовался. Радушный, добрый и безотказный он как-то с семьёй пошёл в оперу на «Кармен». От нахлынувших чувств дедушка расслабился и задремал, но на словах:
- Ты обещаешь, Кармен? - басом выдохнул на весь зал, - Ничего я никому не обещал!
Как оказалось, дедушке приснилось, что кто-то из соседей донимает его очередной просьбой:
- Пармен, Парменушка! Ты обещал...
Проснулся он очень сконфуженным, и сердился, что его не разбудили. Пармена любили все, а умер он то ли на Рождество, то ли на Новый год. Вошел в дом, распахнул руки навстречу родным и замертво рухнул.
Бабушкин отец Пантелеймон поднимал семью сам, так как их мама, голубоглазая Ольга Смирнова ушла очень рано. И ему, мужчине, удалось вырастить замечательных детей, ведь все отношения в семье были построены только на любви, уважении и личном примере. А судя по тому, какая тёплая дружба до сих пор связывает между собой его потомков, генетический фундамент был заложен блестяще. Развитию способностей детей помешали только революция, войны, да дворянское происхождение, которое не всем сёстрам позволило получить высшее образование.
Я очень любила и уважала всех своих бабушек, дедушек, тётушек и дядюшек, совершенно не вникая в двоюродность, троюродность и так далее. Все были просто родными, очень родными и близкими. Самыми любимыми были тётя Света из Куйбышева, Ирочка, которая уехала из Куйбышева учиться в Москву да там и осталась, и дядя Серёжа из Саратова. А так как росла я без отца, все прикладывались к моему воспитанию, стараясь подарить мне лишнюю частичку любви и заботы. И я просто купалась в настоящем человеческом счастье, понимая с детства, что такое правильная семья, и какими должны быть в ней отношения. Лучший пример я видела в Самаре, где жили все бабушкины сестрёнки кроме Ангелины. Но и с её семьёй я до сих пор поддерживаю самые нежные отношения.
Большой разрыв в возрасте не мешал общению. Дети присутствовали всегда и везде. В семьях никогда не сквернословили, вопросы религии не обсуждались, и ни одной иконы нигде не висело, а на выходные и праздники обычно собирались вместе. Все были учителями, врачами, инженерами, словом интеллигенция до костного мозга. Да и у бабушкиного отца Пантелеймона были своеобразные отношения с церковью. Он считал себя атеистом, но свидетельства о рождении выписывались в те времена только в церкви, поэтому он приглашал попа на дом, где тот и крестил его детей.
Время было сложное, старшие сёстры воспитывали младших. Полных семей было немного, ведь счастье сестёр редактировала война, тем не менее все они помогали друг другу как могли.

Впервые в Куйбышев я приехала в 4 года уже совершенно взрослым ребёнком, с постоянной работой и сложенным мировоззрением. Куйбышев по сравнению с Ригой показался мне огромным городом, где утренняя волна спешащих на работу и учёбу людей, перехлёстывалась лишь обратной вечерней. Меня как куклу нянчили все по очереди. То я жила с бабушками Тамарой и Людой на Полевой, в двух шагах от городской набережной Волги, где можно было гулять и кататься на велосипеде между душистыми клумбами с львиным зевом и бархатцами. А можно было и затянуть кого-нибудь с собой к пивному заводу. Если в Риге я любила проезжать на трамвае мимо фабрики «Лайма», где за одну остановку трамвай полностью обволакивало шоколадным ароматом, то в Куйбышеве мне мёдом было помазано на Волжском проспекте. Здесь варили знаменитое «Жигулёвское» пиво, и аромат свежего ржаного хлеба пропитывал все окрестности. Забавно, что этот завод чуть не прикрыли из-за того, что пиво у них было ну совершенно не похожее на стандартную «Жигулёвскую» гадость, которая производилась на всём остальном пространстве бывшего Союза.

Бабушки Тамара и Люда занимались мною днём, а вечером в мои цепкие лапки попадала дочка Тамары, моя любимая тётя Света. Красивейшая блондинка с большими голубыми глазами, она работала инженером в Тольятти. С большим трудом дожидалась я её приезда с работы, чтобы пойти погулять на набережную. Дочь Светланы, Ольга, полная копия матери, такая же белокурая и голубоглазая изящная красавица, как ее мама и прабабушка, живёт до сих пор в Самаре.
Мою жизнь на Полевой сменяли поездки на Безымянку, где жила старшая сестра бабушка Нина с дедушкой Федей. Прямо через дорогу от них, там же на проспекте Металлургов, жила их дочь Ольга с мужем и сыновьями Женькой и Сашкой. Я обожала мучить своих троюродных братиков. Саша, как и Светлана был голубоглазым блондином, а брат его жгучим брюнетом. Они были старше меня лет на 10, и им поручали со мной возиться. Но не всегда их мучила я, иногда и они отыгрывались на мне. Как-то, когда я им порядочно надоела, они решили поиграть со мной в прятки. Один братец меня прятал, а другой искал. И вот что они придумали! Завернуть меня в матрас, и засунуть под кровать! Главное, что я должна была там молчать! Ну, чтобы меня не нашли! Мне показалось это отличной идеей, а братики тихонько смылись из дома. Я молчала под кроватью, пока там меня не нашла их мама, вернувшаяся с работы. Тётя Ляля конечно же всыпала обоим. Но это было чепухой, по сравнению с тем, что случилось со мной в песочнице у них во дворе. Как это бывает в детстве, мы что-то не поделили с мальчиком. Видно в рижской песочнице мне уступали, а тут, после «Уходи из моей песочницы и забирай свои игрушки!» - я получила металлической лопаткой в лоб.
На мой душераздирающий вопль сразу же прибежали мои братики. Я чётко помню, что лопатка была переломлена пополам, а меня подхватили и потащили домой на 5-й этаж. Но кровь заливала глаза, и очнулась я уже в доме напротив у дедушки Феди с огромным пластырем на лбу. Какая же у меня была обида! Пластырь!!! А ведь можно было перебинтовать всю голову, и я была бы как раненный комиссар! Ну, как герой войны! А не как кукла с разбитым лбом. Со временем лоб мой вырос, а шрамик остался напоминанием о бурном детстве. В дальнейшем дедушка Федя часто гонялся за мной с йодом или зеленкой, а я удирала от него по дворам. Но когда вечером, вконец измученная и изодранная в клочья, я приползала домой, дедушка вместо одной раны уже обрабатывал всё моё израненное и совершенно не сопротивляющееся тело.
Бабушка Нина была учительницей русского и литературы, а дедушка Федя хирургом. Это была совершенно уникальная пара. Рассказывали, что за красавицей Ниной ухаживали сразу два кавалера поручик Лебединский и хирург Кузин. Ну конечно же фамилия Лебединский нравилась Нине куда больше, но Кузин оказался настойчивее. Две их дочери Ольга и Людмила тоже создали хорошие крепкие семьи. Дедушка Федя и бабушка Нина были известные на Безымянке люди, и у бабушки, как у заслуженной учительницы, были даже ключи от своей ложи в Доме Культуры Металлургов. Как-то, когда мы смотрели там «Бриллиантовую руку», Саша с Женей утащили меня на футбольный матч. Не просто так утащили, а со словам:
- Пойдём смотреть как наши «Крылышки» будут мочить твоё «Динамо»!
Речь шла о сражении куйбышевской команды «Крылья Советов» и моей рижской «Динамо». И как же они были правы, когда приглашали посмотреть, как они будут «мочить»! Весь матч мы смотрели под зонтами, и ели мороженое. Я ничего не понимала в футболе и считала голы по падениям игроков в грязь. Домой братишки несли меня через лужи на руках, и, хотя мы полностью обсохли дома у Сашиной подружки Людмилы, мальчишкам опять за меня влетело. Людмила была моей соперницей! Ведь я была по уши влюблена в Сашку, и он даже обещал на мне жениться, когда я вырасту, но женился на Людмиле.

А ещё в Кубышеве продавался кумыс! Просто так, в больших оранжевых бочках как квас! Я помню как мы за ним ходили с дедушкой Федей с большим эмалированным ведром. Дедушка разливал кумыс по стеклянным бутылкам с пробкой, которая фиксировалась металлической пружинкой, и клал их на пол на кухне. Там они хранились какое-то время, пока под воздействием тепла не превращались в «детское шампанское». Это был удивительно вкусный белый шипучий напиток. Помню, как потом я уже взрослой купила газированный кумыс в магазине, что-то шипящее с запахом стирального порошка и таким же вкусом. Бррр!
А какие замечательные друзья были у меня на Безымянке во дворе! И какое лакомство мы там ели! Хлеб, посыпанный сахаром, и закреплённый брызгами воды! Долгое время я предпочитала это «пирожное» другим сладостям.
Мою репутацию во дворе немножко подпортила модная немецкая кукла с большой головой и крохотным туловищем, с которой я приехала после первого класса. Её можно было носить в прозрачном футляре с ручкой, и мои лепчие друзья быстро прозвали меня «головастиком». Когда мне надоело воображать, и я вышла на улицу не с куклой, а с толстой книжкой с волшебными сказками, все наши прежние отношения восстановились. Я замечательно читала вслух, а на сказку «Любовь к трём апельсинам» всегда собиралось полдвора мальчишек и девчонок. Эта сказка была самой любимой. Представляю как радовались родители, когда находили своих детей среди слушателей. В то же самое лето, в одном из взрослых романов, я прочитала: «...она писала ему письма бисерным почерком». Пришлось раскладывать бисер на тетрадном листе и проводить тонкие линии. Отточив таким образом за лето свой собственный почерк, я уже со 2-го класса кошмарила им своих учителей. Как только меня не пытались поставить на путь истинный, даже взывали к моему самолюбию:
- А Марина Храброва у нас очень жадная, она экономит чернила для ручки!
Дядюшка Серёжа из Саратова вздыхал, что читает мои письма с лупой, но, я твёрдо знала, что теперь буду писать только бисерным почерком! Лишь позже, увидев письма двоюродной сестры бабушки опять Нины, с удивительно красивым и интересным почерком, я постаралась усовершенствовать свой, скопировав написание некоторых букв. И только сочинения я писала аршинными буквами, так как выкладывать чужие мысли великих критиков на бумагу было для меня невыносимо скучным. А за своё личное мнение выше тройки всё равно никто бы не поставил.

Но все эти мелочи касались города, а вот центром притяжения была наша дача на берегу Волги. Сейчас, когда город казалось бы затоптал все свои дивные места, этот дачный массив сохранился просто чудом. До маленького домика с большой верандой, где и проходила вся наша летняя жизнь, можно было доехать из центра на трамвае всего за 20 минут. Дача мне казалась совершенно волшебной, ведь она как магнит притягивала всех родных из Риги, Москвы, Саратова и Краснодара.
Огромное дерево соседской ранетки кормило и соседей и нас. Я никогда больше не встречала таких душистых и вкусных райских яблочек. На сливе было очень мало ягод, но они были темно синими и медовыми, а здоровенного куста крыжовника хватало и на еду и на варенье. Зато соседская красная арония, с дачи других соседей оказалась секретным оружием. Когда мне предложили кисть красивых ягод, я и не подозревала об их коварстве. Ягоды так связали язык, что я и слова вымолвить не могла! На радость старшим сёстрам.
Я не помню, чем нас кормили, и были ли там комары, так как ничего не омрачало безоблачного отдыха. До Волги было совсем рядом, а кругом было полно сказочных мест. С братиками мы ходили через овраг, над которым росло дерево, по которому бегали муравьи, они мне их ловили и.... какие же вкусные были их кислые попки!!! А еще братики кормили меня смолой, завёрнутой в листики. Потрясающий вкус детства! Но братики пасли меня недолго. Я нашла там себе прекрасную компанию. Мои ровесники закадычные друзья Яна, Саша и Андрюшка вместе со мной составили настоящую банду. Всем было с нами легко, так как найти четвёрку было гораздо проще, чем искать детей по-одному. Единственное, что нам было запрещено строго-настрого — это ходить самим на Волгу. Это не обсуждалось и не нарушалось. В нашем распоряжении были целых четыре дачи, и кто и как нас кормил, я тоже не помню. Значит этому не уделялось особого внимания. Где голод заставал, там и кормили.

Но, один раз наша банда смогла сильно всем потрепать нервы. Мы, как всегда искали приключения, пока не набрели на закрытый детский садик. Почему он не работал я не знаю, но внутри все было чисто и ухоженно. И... вот она мечта идиота! Пустые панцирные кровати! То есть куча батутов! Мы прыгали по всему садику! Долго и с упоением, пока вконец не устали. Следующая наша задача была отдохнуть! Тогда мы сдвинули несколько кроватей и стали стаскивать на них матрасы со всего садика! Ложе оказалось где-то под потолком! Вконец умаявшись, мы заснули. А когда проснулись на улице уже было совершенно темно, и кто-то звал нас откуда-то издалека. Нам и в голову не могло прийти то, что пришло в голову всем нашим родным, когда они обнаружили пропажу детей! Сразу всех четырёх! Причём мы всё время были на виду, пока внезапно не испарились, ведь садик находился по центру дач. Из всех перепуганных мне запомнилась только мама Яны. Она была беременной, и от этого переживала больше всех. Помнится мне, что нас даже на день посадили под домашний арест. Каждого. Но это наказание не оставило такого же яркого следа в памяти, как прыгание «на батуте».
Со своим друзьями я встречалась и позже, когда уже взрослой приезжала в Куйбышев. И только тогда, когда мы с Андрюшкой ходили на Волгу, я поняла, почему нас не пускали туда детьми. Буи, которыми был оборудован пляж, проносились мимо меня с такой скоростью, что я не сразу поняла в чём дело, и почему они не привязаны. Подплывший ко мне Андрюшка объяснил, что буи стоят на месте, а вот Волга течёт. И быстро течёт! А я плавать не умела, так слегка на спине. Жира ещё не завязалось и в пресной воде я просто шла топором ко дну. Когда-то мои братики Сашка и Женька пытались меня научить плавать по-своему! Я выплывала вместе с ними на Волге на большой надувной лягушке вместо круга, и уже где-то в пути, мои братики втихаря открывали клапан. Конечно они меня подстраховывали, но плавать я тогда так и не научилась, а вот всегда чувствовать при плавании под ногами дно стало привычкой на долгие годы.
Я не помню, чтобы кто-то хоть что-то делал на даче. Как-то всё росло само по себе, а мы, малышня, паслись в этих дарах природы, забывая что-то там помыть. Мы всё клевали с кустов, и при этом не мучились расстройством желудков. Они у нас были лужёными! Меня как самую маленькую и лёгкую отправляли за вишней с привязанной банкой на шее. Вишни были старые, огромные и сладкие!
Каждое утро бабушка Нина с дедушкой Федей совершали свой утренний моцион. Они уходили гулять на Волгу, и когда я просыпалась они уже обычно возвращались. Помню, как один раз я проснулась гораздо раньше, и не найдя бабушку с дедушкой, решила их проучить, чтобы знали, как оставлять ребёнка одного! Я спряталась за доски под яблоней и залегла в засаде. Бабушка с дедушкой вернулись. Не найдя меня, они занялись своими обычными делами. По всей видимости они меня там засекли, но виду не подали. Я долго сидела в засаде, пока не заметила громадную крысу, которая увлечённо завтракала падалицей под яблоней, а я уже была порядком оголодавшая и даже позавидовала этой сытой морде. Мне было страшно, но проучить бабушку с дедушкой хотелось ещё сильнее. В то же время соседство с крысой меня не устраивало, да и её намерения я тоже не знала, и воспоминания о Шушере из Буратино, всё-таки выгнали меня из засады. Бабушка с дедушкой сделали вид, что ничего криминального не произошло. Вот так, игнорируя мои шалости и поощряя достижения, они воспитывали меня без слёз и нервотрёпки.

А ещё у меня на даче была настоящая «янтарная комната»! Самая настоящая! Я собирала слитки смолы с фруктовых деревьев и приклеивала их прямо на картон стены над кроватью. Самым крутым экземпляром был «янтарь», у которого на тонком волоске висела капелька. Сколько же лет она так висела! Совершенная фантастика! Весь дачный домик состоял из этой спальни «о двух кроватях». Её длина была равна длине кровати, а ширину задавал круглый столик, расположенный между изголовьями. Далее шёл коридорчик, где на топчане располагалось логово братьев. Остальной люд как-то устраивался на открытой веранде. До сих пор не могу понять, как мы там все помещались? Но это место казалось мне, да и не только мне, лучшим на земле! Да и сами летние каникулы, которые я проводила на Волге, остались одними из моих самых любимых и светлых воспоминаний детства. Те отношения, которые я видела у своих двоюродных бабушек и дедушек казались мне близкими к совершенству, ведь в нашей неполной семье таких чудес никогда не бывало. Правильные отношения мужчины и женщины были для меня лишь фрагментами сказок или выдумками писателей. Мне не верилось, что настоящая любовь существует не только в стихах и на экране. Тут был живой пример огромной любви и уважения, которые эта пара смогла пронести сквозь всю свою очень долгую жизнь. И все мы дети, кто собирался на даче под крылом бабушки Нины и дедушки Феди, чувствовали себя сопричастными с этой волшебной сказкой, которая была реальностью и происходила на наших глазах. Принести такие же отношения в свою взрослую жизнь можно было только мечтать. И сейчас мне кажется, что у меня это получилось.

Так на Волге закончилось моё последнее свободное лето, но в школу я как-то не торопилась, да и билетов из Куйбышева в Ригу на нужную дату не нашлось. Поэтому в первый класс я пришла далеко не первого сентября, а шестого. Первое сентября стало для меня значимым лишь потому, что стало днём свадьбы и нашей, и наших детей.
В первый класс я пришла в матросском платьице, сшитом в Доме Моделей, так как школьную форму мне просто не успели купить, Оно было очень хорошенькое, синее в тон школьной форме, из тех первых пробных платьев и костюмов, которые шились для утверждения моделей, до серийного пошива.
Идти в школу ой как не хотелось, ведь в школу уже 7 лет ходила моя тётушка, и я имела о ней чёткое представление, понимая, что кабала эта надолго. А я была человеком творческим и наслаждалась своей работой в Доме Моделей и занятиями музыкой. А тут школа. Чтобы как-то сгладить это неприятный момент, мне дали возможность самой определиться с моим будущим: музыка, работа в Рижском Доме Моделей и первый класс. Оставить можно было только две позиции, при этом, как я не юлила, обязательным пунктом была школа. Это был чрезвычайно сложный выбор для семилетнего ребёнка. Но так как в 7 лет я была уже профессиональной моделью, и расти в этом направлении могла только вверх и вширь, я выбрала музыку. Школа пошла в нагрузку.

Пока я работала в Доме Моделей мне и в голову не приходило собирать журналы с моими фотографиями. Совершенно случайно сохранилось несколько экземпляров. Причём первый из них за 1964-й год относился ещё к центральным изданиям, а «Rīgas Modes bērniem» – «Рижские моды детям» отдельным журналом стал выходить чуть позже. И когда я уже пошла в в первый класс старшеклассницы отлавливали меня на переменках и приставали ко мне с вопросами:
- Девочка, ведь это твои фотографии печатаются в «Rīgas Modes»?
Некоторые для сравнения даже притаскивали в школу журналы. Для них я была живым воплощением мечты, а мне этот интерес был совершенно непонятен, как и вся эта школа с её дисциплиной и кучей детей. После стильного и любимого Дома Моделей школа обрушилась на меня тяжёлым эмоциональным испытанием. В классе я сразу же стала новенькой, и не только потому что на неделю опоздала в школу, просто многие из нашего класса вместе росли в садике и знали друг друга. Позже я поняла, как же мне повезло и с моим классом и со школой. Такого красивого и дружного класса 23-я средняя школа наверное больше не знала. После школы три пары одноклассников поженились, да и сейчас многих связывает тесная дружба и отличные отношения. Но это уже совсем другая история.

Автор Марина Денисенко
15.07.16 г.

Loading